Золотая середина

* * *
Как воздух свеж! Как тишина опасна!
Как о судьбе гадать своей напрасно!
Как солон пот и горек вечно хлеб!
Как человек задумчивый нелеп!
Как женщины несчастны! Как мужчины
грубы, нетрезвы, злобны без причины!
Как ядовиты книги и консервы!
Как долги вечера! Как кошки серы!
И правда нечиста! И жизнь смертельна!
Как небо над Россией беспредельно!

* * *
Дождь за окнами плачет,
пожелтели леса.
Как заезженной кляче
насыпают овса,
мне по жизни не много
выдаётся минут
бегства в ночь из острога.
Но всё это возьмут,
облетая, берёзы,
сиротея, поля.
Что останется? Слёзы
и сырая земля.
Я за то не обижен –
счастлив, я бы сказал –
небо ближе и ближе,
как Московский вокзал.

* * *
Собирался когда-нибудь в Баден-Баден,
как Тургенев и Гоголь, водицы выпить,
но не вышло – страшней, чем Усан Бен Ладан,
рок всесильный. Сижу теперь, «Миссис Ипи»
зарифмовывать пробую с «Сэром Вантом».
Всё пропало. А было ли что-то, кроме
разговора ночного с козлом сержантом:
«Доложи мне, солдат, кто козёл, по форме!»?
Где теперь он свирепствует? Стал успешным
энергичным риэлтером? Или суши
в ресторане готовит? О, сколь потешным
время денег приходит по наши души!
Ни косы нет, ни чёрного капюшона,
ни загробного лязганья костной ткани –
из «тоёты», из кожаного салона,
мой сержант вылезает: «Не трожь руками!
Лох, заляпаешь тачку!». Стоишь и дышишь
удушающим воздухом предзакатным
глубже, глубже, как можно, и тише, тише,
как уже и нельзя потому, что, слышишь,
это был кислорода последний атом.

* * *
Он любит нас. Порадуйся хотя бы,
что до сих пор он мир не уничтожил.
Лежали бы на дне, и ели крабы
плоть из глазниц. Но если живы всё же,
но если мы Ковчег не строим даже,
но если, как во время Атлантиды,
беспечны и гуляем в Эрмитаже,
и, Богу нанесённые, обиды
спокойно забываем… друг мой бедный,
давай благодарить его всечасно
под чёрной этой, страшной этой бездной,
где догорает бешеная плазма,
где всё исчезнет в пустоте надзвёздной.

* * *
За стеной соседи спорят:
– Ты такой… – А ты такая…
Он собачью чушь ей порет,
а она ему, сверкая

взором огненным, тираду
выдаёт про секс и мясо.
Вызвать, что ли, психбригаду?
Крик стоит не меньше часа!

И чего им в день субботний
не хватает в этой жизни?
Видно, город наш болотный
разлагает организмы!

Видно, что-то есть в природе
раздражающее печень!
Я один на пароходе
современности беспечен.

Поудобней сяду в кресле,
томик Пушкина листая.
Это жизнь, конечно, если
лира плачет золотая!

* * *
Ты боялась панически тряски
и звала меня «рикшей»… Ах да,
был насос к инвалидной коляске
неудобен до жути, когда
тротуары в колдобинах, в ямах
астраханскую вечную пыль
под колёса стелили. Но прямо
ты сказала: – Пора бы в утиль
сдать сидячую эту Шушару…
– Ни за что!– отвечал, – Никогда!..
Шли к Селенским Исадам (к базару,
что на Волге) – туда, где вода
теплоходик уютный качала,
лепетала-ла: «Помнишь княжну?»
Одинокая чайка кричала
ни о чём, просто так, никому.

* * *
Когда деревья держат небо
над среднерусскими холмами,
катиться солнце, как плацебо,
над крупноблочными домами.

В домах страдают и рожают,
живут и квасят беспробудно.
В домах молчат и умирают
необратимо и абсурдно.

И льют над сумрачной Россией
на день мучительный и серый,
на ивы дождики косые,
на вдрызг разболтанные нервы.

* * *
Ходят-бродят человеки
вниз усталыми ногами.
А вверху созвездий реки,
а внизу, под сапогами,

мрачны пропасти земные.
А вокруг леса и степи.
А внутри людей родные
очень маленькие дети.

Человеки ходят-бродят,
не находят в небе Бога.
А вокруг молчит природа,
убегает вдаль дорога.

На дороге повороты,
деньги, женщины, ошибки…
Ты зачем? Откуда? Кто ты?
Лишь туман клубится зыбкий.

Даже звёзды в этом мире
только призраки! Но некий
мощный царь воскреснет, INRI.
Всё прекрасно в человеке.

* * *
Все карты врут –
Москва в Узбекистане,
а Петербург под Астраханью, где
беспечные шатаются цыгане,
и волжской несговорчивой воде
кричат: «Ай, погадаю! Только ручку
позолоти!» Позолочу. Скажи,
когда мне снова выдадут получку,
и долго ли китайские ножи
в России будут в моде. А в Тамбове
всё та же грязь, и мука, и тоска.
«Ай, счастье будет!»…
Всё. Ловлю на слове!
Тебе я верю: Африка близка.

* * *
Булькает чайник «Тефаль».
Вот и конец бутерброду.
Словно какой Парсифаль,
лью кипячёную воду
в чашку с женой самура-
-я никогда не забуду,
как мировая мура,
в чём-то подобная чуду,
в строчки входила, дыша
запахом роз и туманом.
Как ты была хороша
с пыльным своим чемоданом!
Как я тебя проводил
до турникета: – Прощайте…
Зыркнул вахтёр-крокодил.
– Встретимся, видимо, в чате!..
Вот и пишу потому,
что невозвратны мгновенья.
Чай животворный хлебну
и на кусочек печенья
с маслом другой положу,
как это делают зэки.
Как говорится, ажур
полный, прямой и навеки!

* * *
Что-нибудь о любви, о любви
и о смерти – о чём же ещё?
А в четвёртой строке назови
божье имя. Скажи горячо

о любви «умирает нежна»,
и о смерти «приходит легка».
Над рекой тишина, тишина.
Над землёй облака, облака.

А ещё удивительный свет
предзакатного солнца как весть
небывалая: «Господи, нет
ничего, что без Господа есть».

* * *
Вечерело.
Вокзальные люди
спали, ели, болтали бок о бок:
спал усталый рабочий на груде
из баулов и мятых коробок,
бутерброды жевали торговки,
кто-то кошку погладил приблуду,
кто-то просто дитя по головке
белокурой, и бомж на посуду
в карты резался. Прочь по бетону
равнодушно чеченку тащили
два мента на мороз. Я по тону
матюгов понимая, что были
в том резоны (увы, не платила
за ночёвку), подумал: «Ей Богу,
я вмешаюсь!» Она голосила:
«Я беременна! Руки! Не трогай!..».
Всё же, взяли, швырнули за двери.
Так и спал я в метельной Рязани,
где, забывшие стыд, полузвери
навсегда каменели глазами.

* * *
Облачко в небе, и детских колясок
скрип осторожный у тихой парадной.
Красных и синих смешение красок
в небе. На жести листочек тетрадный:
«ДОБРЫЕ ЛЮДИ, ПРОПАЛА СОБАКА».
Может быть, в мире за пару столетий
здесь ничего не менялось: у бака
с мусором бомж не лежал, и в берете
не проходил отощавший художник,
не было взрывов, не сыпались стёкла,
и не кричал «помогите» заложник,
«Кинчев» афиша от бурь не размокла.
Может быть, нам это снилось под вечер:
гул Мерседесов и крик демонстраций.
Только и есть, что журчание речи,
хлопанье рамы и зелень акаций.

27 марта 2008 г. в Санкт-Петербурге по адресу набережная Макарова дом 10
в Писательском Клубе (Центр Современной Литературы) состоится мой творческий вечер (Сергея Николаева (Ауда)) совместно с Ларисой Шушуновой. Начало в 19.00. Проезд до станции метро «Василеостровская» Моя страничка, где есть все мои произведения:
http://www.stihi.ru/author.html?parias

* * *
С утра наблюдаю за ниточкой ртути:
вот-вот и останется только шкала!
Но ветер за окнами крутит и крутит
колючие хлопья. Возьми шоколад
и чаю налей. Говори о работе,
о том, что устала (Ох, там же дурдом!),
что ты на сухом с колбасой бутерброде
сама проверяла – судьба. И притом
не самая лучшая. Слушая, стану
яичницу жарить. Да что там судьба,
когда на столе хорошо таракану
усатому свежие наши хлеба
отведывать. Сядь. Не скрипит табуретка.
Скажи: «Я люблю тебя очень!». И вдруг
захочется клеем резиновым крепко
к сапожкам твоим присобачить каблук.

* * *
Живёшь – не думаешь о смерти,
торгуешь разным барахлом.
Но день приходит и в конверте
повестка «сборы». Всё – облом!

Наутро поезд. Проводница
ещё заигрывает: «Эй,
иди сюда! Чего не спится?
Марина Стогова». «Сергей».

А за окном мелькают сопки.
Уже до Мурманска рукой
подать. Налили по две стопки,
поём: «Нарушил мой покой…».

Назавтра выдадут хэбэшку,
в столовку строем поведут…
И жизнь, и смерть – всё вперемешку.
Ты здесь никто и будешь тут

всегда солдатом. Вспомнишь только
Марины Стоговой духи,
как в темноте качалась полка,
читались лучшие стихи.

* * *
Мы с тобой на кухне сядем,
в кружки водку разольём.
Мы с тобой сегодня (гадом
буду) счастливы вдвоём.
Только венская колбаска,
только белый нарезной.
Ты устала, как савраска.
Дорогая, тормозной
оставайся в этот вечер.
Будем слушать русский рок,
говорить немного резче:
мол, говёный вечерок.
Что, на самом деле, значит:
«Я в улёте – я с тобой!..»
Агузарова заплачет,
взвоет Кинчев молодой.

* * *
Быт несусветный, дикий, азиатский:
на кухне газ и тараканы, и,
нас утешая грубостью и лаской,
чернеет надпись: «В койку – по любви!»
А там ещё: «КПРФ – дебилы!..»
и дым в окно из труб районной ТЭЦ.
Но женщина мне шепчет: «Ты – мой милый!..»
Плед шерстяной, трёхкомнатный дворец,
и негритянский джаз, и раскладушка
скрипучая, продавленная вся
уже стоит, как девочка-резвушка,
готовая взлететь на небеса!..

О чём этот текст? Обо всём и ни о чём. Может быть, это даже плохо.
Но иногда звёзды, и в самом деле, нам завидуют.

 

* * *

Я читаю стихи по ночам звезде,

и семью плавниками внимает мне,

говорит: – Ты уверен в своём труде?..

– Я, как ты в бесконечном своём огне…

– Не дерзи! –  отвечает и смотрит вниз:

мне в ботинки набился колючий снег,

и ключи разбренчались: «Дурак, вернись!».

Я иду в обезлюдевший парк. Ночлег

мой к чертям обломился. Кричу звезде:

– Эй, лютуют тун-гус-ские холода!..

Отвечает: – Поверишь, твоей судьбе,

ох, завидую я, карачун-звезда!..

А вы когда-нибудь жили в хрущёвке?

* * *
За окном тополя и вороны.
Зимний дождик идёт, как султан,
скрытный, лживый, как ночь, похоронный.
Хоть куда-нибудь… может, в Судан
в серебристом бежать самолёте
от татарских угрюмых степей.
То ли дрожь прозябанья колотит,
то ли местный пришёл грамотей
слесарь Коля-Сократ за отвёрткой
и базарит угрюмо за жизнь:
мол, палёной промытая водкой,
напрягает, Серёга, прикинь….
Эти глупые, злые тирады
еле слушаю. Смерть. Пустота.
Пахнет кошками лестница. Рады,
все жильцы, что предельно проста
эта ночь аварийной хрущёвки:
тусклой лампочки свет, сквозняки,
бельевой провисанье верёвки.
Но меня и ночные звонки
не тревожат, как в небе просветы.
Там среди пустоты и огня
мчатся в безднах живые планеты.
Не оставит Господь и меня!